В московском еврейском театре «Шалом» открыли серию спектаклей Яны Туминой «Лир», где главную роль исполняет художественный руководитель Олег Липовецкий. По мнению зрителя, который побывал на премьере, постановка больше о самом театре, чем о легендарном британском монархе.
Для «Шалома» это не просто эксперимент. Театр считается наследником Государственного еврейского театра (ГОСЕТ). В 1935 году в ГОСЕТе Сергей Радлов поставил «Король Лир» на идише. Главную роль тогда сыграл Соломон Михоэлс — актер, режиссёр, глава театра и председатель еврейского антифашистского комитета. Архивы фиксируют, что в 1948 году Михоэлса убил по приказу Сталина, а театр закрыли через год. Его Лир стал вершиной творчества, сравниваемой с библейской притчей.
В новой постановке открывающие кадры показывают Михоэлса в гриме Лира, а его голос рассказывает о подготовке к роли. Далее он появляется лишь как звук, но его присутствие задаёт тон всему спектаклю.
Сценография живёт «изнанкой» театра: видеопроекции превращают сцену в склеп, а затем в дворцовые покои. Свет софитов, мерцающие лучи — словно материализуют образы, напоминающие «Солярис».
«Театр в театре» сейчас в моде. Примером может служить недавний «Дон Кихот» Николая Рощина в МХТ‑Чехова, где актёры репетируют постановку по роману Сервантеса. В «Шаломе» Олег Липовецкий тоже играет себя‑режиссёра, который ставит «Короля Лира» и берёт на себя главную роль.
Итог: «Лир» открывает новое измерение для «Шалома», соединяя историческую память с современными сценическими приёмами. Если спектакль зайдет в репертуар, театр может превратить серию таких экспериментов в постоянный элемент своей программы.
Выходя на сцену, он рассказывает, как театр забирает всё его время и дети растут без него. Стоит ли театр таких жертв? Спектакль как раз и отвечает на этот вопрос.
Олег Липовецкий до этого играл на сцене «Шалома» только в авторском моноспектакле «Жирная Люба», и взяться сразу за Шекспира, да ещё за великую роль Михоэлса — задача амбициозная. Но эту затею спасает то, что между актёром и персонажем остаётся большой зазор.
Когда Липовецкий появляется на сцене, температура словно повышается на несколько градусов. В постановке у него сразу две ипостаси: импульсивный режиссёр‑тиран, ощущающий себя демиургом, и властный самолюбивый монарх.
Этот Лир совсем не старик, он полон энергии, а в знаменитой сцене бури сам мечет гром и молнии. Он не собирается отходить от дел, а раздаёт земли дочерям и зятьям, чтобы сильнее подчинить их себе.
Отказ одной из дочерей (или одной из актрис) играть по его правилам, произносить льстивые речи, чтобы получить свою часть наследства, мгновенно выводит его из себя.
Заявленная в начале тема театра постепенно уходит на второй план, уступая место шекспировскому сюжету, который пока звучит тяжеловесно.
Об исходных обстоятельствах напоминает только флегматичный помреж или Хранитель (Светлана Свибильская), иногда комментируя действие — «Это по Станиславскому».
И ещё один новый персонаж — диджей Уильям (Евгений Овчинников), который миксует Моцарта с гитарными риффами. Только вот сидит он за решёткой, намекая, что весь мир — не только театр, но и тюрьма.
В этой постановке Яны Туминой, режиссёра прежде всего визуального театра, непривычно мало предметного мира, арт‑объектов и фокусов, которые удивляли и радовали, например, в «Люблинском штукаре», её первой постановке в «Шаломе», но есть небольшие вкрапления театра кукол.
Так, Корделия (Элизабет Дамскер) разыгрывает некоторые сцены с помощью небольшого вертепа.
Лира в спектакле тоже сначала изображает кукла, портретно напоминающая Михоэлса. Но это король, которого играет свита — в прямом смысле слова.
Когда Корделия отказывается лгать и притворяться, как её сестры (Елизавета Потапова и Алина Исхакова), кукла безвольно повисает в её руках.
Но такого унижения и зависимости от других режиссёр допустить не может и начинает играть короля сам.
«Вы все будете меня любить и уважать! Я не уйду! Это моё дело!» — кричит у микрофона Шут (Евгения Романова), выбалтывая фрустрации своего патрона.
Как и Глостер (Дмитрий Уросов), который жестоко ошибся в своих сыновьях, Лир отчаянно нуждается в признании и любви дочерей, но путает любовь и подчинение, любовь и страх, любовь и власть, поэтому и терпит крах.
Но Яна Тумина в этой мрачной истории умудряется найти свет.
В финале «театр в квадрате» превращается в «театр в кубе» или систему фракталов: на сцену выносят макет этой самой сцены, «блэкбокса» бывшего Центра имени Мейерхольда, и Лир с Корделией, по сюжету погибшие в темнице, «оживают» и разыгрывают в игрушечном театрике свою историю.
И эта форма внутреннего эскапизма, видимо, единственный выход из тупика. Вот и ответ на поставленный в начале вопрос.
