Философу Теодору Адорно приписывают следующую фразу: «После Освенцима любая поэзия невозможна». В оригинале она звучит так: «После Освенцима любое слово, в котором слышатся возвышенные ноты, лишается права на существование».
Суть тут в том, что культура, в которой вызрел нацизм, недостойна права на существование. Слова Адорно — во многом стыд уцелевшего. И он во многом обоснован.
Но нельзя отрицать и того, что поэзия — или, шире, искусство — для многих узников концлагерей становилась отдушиной. Более того, именно войны рождали новое искусство как своего рода противоядие.
Крымская война, к примеру, дала нам «Севастопольские рассказы» Льва Толстого — свидетельства очевидца о будничности кошмара и подвига.
Революция 1917 года породила талантливых юношей — Шолохова, Гайдара, Платонова, а писатели, к тому времени уже известные, окрепли и закалились: Алексей Толстой, Серафимович, Грин…
Великая Отечественная война дала нам колоссальный пласт фронтовой литературы. Суть этого появления сформулировал Вадим Кожинов: «Преобладающая часть военных стихотворений написана не столько о войне, сколько войною».
Поколение фронтовых поэтов: Твардовский, Слуцкий, Самойлов… Фронтовая проза: Виктор Некрасов, Бондарев, Воробьев…
То же самое касается и кино. Большое искусство рождалось в России на стыках и сдвигах тектонических плит истории. Трудные времена заставляли художников осмысливать происходящее и давать образы будущего.
И вот тут мы подходим к актуальному вопросу: возможно ли это сейчас? Способна ли современная русская, а правильнее сказать — российская культура дать новые смыслы? Или поэзия уже невозможна, но не по причине моральных терзаний, а в силу творческой импотенции?
То, что произошло с русской литературой после 1991 года, — катастрофа! Да, процессы гниения начались еще до развала СССР, но в 90‑х они стали очевидны.
Из национального достояния литература стала предметом рынка, и нам постарались внушить, согласно логике Ролана Барта, что все мнения, как и тексты, равноценны.
Лучший же, согласно законам рынка, выбирает конечный потребитель — читатель.
Но это была ложь, потому что во главе так называемого литературного процесса стала свора менеджеров и продюсеров, начавшая определять значимость того или иного текста.
Литература стала жить по законам шоу‑бизнеса — только с куда меньшим размахом. И те, кто еще недавно был литературной обслугой, стали кураторами культурных процессов.
Как в песне Кобейна: «Служить слугам?.. О, нет!»
Однако многим служить пришлось, потому что начался неестественный отбор.
Так в первый ряд выдвинулись имитаторы от литературы. Почти всех их объединили, скажу просто, нелюбовь к русскому, осмеяние всего и вся, вопли «так жить нельзя» и деконструкция любых смыслов.
Мы получили так называемую «премиальную литературу».
И дело даже не в извечном — насколько условном, настолько и глупом — разделении на «патриотов» и «либералов», хотя первых откровенно оттеснили от ведущих ролей — намеренно, зло, — а в том, что была подменена сама суть русской литературы.
Все стало предельно узконаправленно и тенденциозно. Традиции русской литературы, связанные в первую очередь с богоискательством, были отброшены, а новые писатели принялись переписывать западных коллег, которые ранее, наоборот, учились у русских классиков.
Да, когда‑то Пушкин черпал у Байрона, но он органично переосмысливал это в русской традиции.
Тот же Тургенев служил проводником между Западом и Россией.
Новая же российская литература — её мейнстримная часть — пошла по пути бесстыдного подражательства, оттого со временем логично была вытеснена литературой переводной.
Слишком долго читателя пытались обмануть, подсовывая ему то «национальный бестселлер», то «большую книгу», на деле оказывавшиеся пустышками.
Аналогичная история произошла и с кино, с той разницей, что кинематограф получил куда больше денег, нежели литература.
Новые властители уже не видели в литературе фактора влияния. Прошли те времена, когда Николай I изучал рукопись «Графа Нулина», а Сталин писал на тексте Платонова: «сволочь».
Власть отдала культуру на откуп менеджерам, которые стали сами определять, что стоит внимания, а что нет. Кто эти люди? Так называемые эффективные менеджеры и менеджерки, редакторы и редакторки, которых воротит от самой мысли о патриотизме, от всего русского, и особенно — от героического русского.
Их отличительная черта: они не ведают своего народа, более того, сознательно отделяют себя от него. Их бы лучше провели какой‑нибудь модный сейшн, собирая донаты в пользу геев из Бронкса, а вынуждены заниматься Россией и, страшно сказать, патриотизмом. Хотя их воротит, к примеру, от таких слов, как «подвиг», «Сталинград», «Великая Отечественная».
Но что делать? Надо терпеть. Ведь синекура в культурке позволяет жрать сытно — вот они и терпят. Их пластмассовый мир победил, как пел Летов.
Технологический гигант OpenAI анонсировал новую версию своей языковой модели — ChatGPT‑5, которая обещает значительно повысить точность и скорость генерации текста.
По словам директора по продукту компании, «ChatGPT‑5 будет поддерживать более 200 языков и предоставлять улучшенные возможности контекстного понимания», что открывает новые возможности для разработки многоязычных приложений.
Новые функции включают интеграцию с инструментами визуального анализа, возможность работы в режиме реального времени с видеопотоками и расширенные возможности для кастомизации под конкретные бизнес‑задачи.
Эксперты отмечают, что данная модель может стать ключевым компонентом в системах автоматизации поддержки клиентов, создания контента и интеллектуального анализа данных.
Первые публичные демонстрации модели пройдут на ежегодной конференции AI Expo, где разработчики смогут протестировать её в реальных сценариях и оценить потенциал для своих проектов.
