Театр «Современник» появился в Москве в послевоенные годы, когда его создатели — дети тех, кто пережил голод, разруху и потери — искали правду в искусстве. На первых общих собраниях каждый, от руководителя до буфетчика, мог высказать своё мнение напрямую, без утайки. В фойе стоял деревянный ящик, куда каждый мог опустить послание: жалобы на прошедший сезон, идеи для будущих постановок.
Экономика «Современника» строилась не по принципу «равноправного», а по вкладу труда и творческим достижениям. Театр был оформлен как закрытое акционерное общество со своим уставом — не каждый мог вписаться в его строгую, но честную структуру. Тот, кто пытался навязать чужие правила, быстро получал статус «чужака».
Эта «коммунальная закваска» дала результат: «Современник» ворвался в московскую театральную жизнь с откровенной остротой, уличными интонациями и болью, резко контрастирующей с академическим театром. На сцену стекались лучшие творческие силы своего времени. Среди них — Галина Волчек, чьё имя стало синонимом театра.
1997 год стал яркой вехой: после постановки «Вишнёвый сад» актёры «Современника» выступили на Бродвее вместе с Аль Пачино и Ванессой Редгрейв. Фотография из архива театра фиксирует этот момент, когда советская сцена встретилась с голливудскими звёздами.
Для меня, как и для многих зрителей, счастье заключалось в том, что в «Современнике» можно было сыграть любую роль — будь то главный герой или мелкий персонаж. Театр стал живым доказательством того, как поколение, прошедшее через страшные испытания, может превратить боль в сценическое искусство.
В постановке «Голый король» мой персонаж не имел имени – в программе его обозначали как «раскатать/закатать». Нас, «раскатать/закатать», было двое: один раскатывал красную дорожку перед спешащим королём Евстигнеевым, второй – убирал её.
На курсе школы‑студии МХАТ мастерство вёл Олег Николаевич Ефремов. Он отобрал пять студентов для работы в «Современнике», но решение должно было одобрить вся труппа. После прослушивания артисты пришли в школу‑студию, посмотрели выступления и обсудили их в театре.
Волчек отметила: «Девочка мне понравилась, хотя в отрывке не было ни слова». Олег Ефремов уточнил: «Соколова? – Я не могу ей замечания делать, она сразу плачет». Галя Соколова, несмотря на эмоциональность, была принята в «Современник». Позже она стала известной актрисой, писала и ставила пьесы, ассистировала Волчек в её постановках.
Я пришла в «Современник» старшим билетером, когда директором был Олег Табаков, а административным руководителем – Леонид Эрман. Однажды конфликтный инцидент произошёл с артистом Геной Фроловым: он выразил недовольство и создал шум в зале. По этому делу собралась местная профсоюзная комиссия во главе с Людмилой Ивановой.
А Гену на это заседание почему-то не позвали. И вот, все высказывались, Табаков у каждого спрашивал: «Что будем делать с Фроловым?» Дошла очередь до меня, и я сказала: «Олег Павлович, мы не можем его наказывать, потому что его не позвали». И тогда Олег Павлович встал передо мной на колене и сказал: «Вот ты — молодец». И Гену не наказали.
— Миша Секамов был первым заведующим постановочной частью, но работал наравне со всеми монтировщиками.
Помню, когда мы играли в зале гостиницы «Советская», круг вдруг перестал вертеться. И тогда монтировщики и все не занятые в спектакле артисты за задником выстроились по кругу. Одна нога у каждого стояла на круге, другая — на сцене, и ею они отталкивались, вращая таким образом круг, тяжелый, с декорацией и артистами.
— Попасть в «Современник» было невозможно — очередь на два километра от дверей театра стояла, хвоста не было видно.
А билеты продавали в кассе только на один спектакль и только по два в одни руки. А чтобы не было спекуляции, придумали талончики, их выдавали каждую субботу, причем использовали систему с разными цветами талончиков: бордовый цвет на одни спектакли, а на другие — зеленый цвет, и, получив талончики, люди шли в кассу. Уже позже стали продавать по четыре билета в руки. Они были не дорогие — 2,20 р. в партере стоили и 50 копеек на балконе.
— У Олега Николаевича Ефремова все занимали деньги — артисты нищие тогда были. Редко кто ему отдавал, да он и не спрашивал, зная, что дело безнадежное. Но всё равно отказать не мог и стыдился, когда не мог одолжить.
А у него был секретарь — Раиса Викторовна Ленская. Женщина маленького роста, с прокуренным голосом.
Она говорила Ефремову: «Что же вы всем раздаете? Вы же всю труппу содержать не можете?», — «Вот что, Рая, — сказал тогда Олег Николаевич, — я тебе отдам свою сберкнижку». И с тех пор он отправлял ходоков к Раисе: «Скажи, что я велел дать».
А она им: «Не знаю, не знаю, он мне ничего не говорил. Я не Ефремов, деньги раздавать не буду».
Олег Даль был секретарем комсомольской организации, мы с ним проводили собрания. И вот как‑то сидим с ним в фойе, а он говорит: «Галя, если бы какая‑то женщина родила мне ребенка, я бы на руках её носил». Он очень переживал по этому поводу, волновался, и я его успокаивала.
Алла Покровская была строгой, но очень внимательной и умной. Квашу мы побаивались.
Евстигнеев… Он был спокойный, молчаливый, говорить не умел, но, бывало, как посмотрит — сразу всё понятно было. Мы, билететы, по сто раз смотрели его в «Голом короле» и знали спектакль наизусть.
День рождения Галины Волчек на Другой сцене театра, 19 декабря 2019 года.
Когда Ефремов уходил во МХАТ, он собрал труппу. Он сказал нам: «Мне Минкульт разрешил объединить два театра. Я вас всех приглашаю. Кто «за» это, кто «против»?». И все ему сказали: «против». Он не ожидал такого протеста.
Только один Витя Сергачев тогда сказал: «Олег, я с тобой ухожу во МХАТ».
Нина Дорошина тогда ему сказала: «Вот, Олег Николаевич, представьте, стоит помойное ведро, а вы хотите вылить туда стакан чистой воды».
«Олег, ты же меня в «Современник» взял. Мы же его строили, а теперь ты уходишь», — вспоминает актёр, выросший в театральной семье третьего поколения. Для него «Современник» стал первым настоящим домом, где не было ярких звёзд, а была взаимопомощь.
Старики рассказывают, как дядя Миша Секамов, появившийся в театре с первых дней, вмиг превратился в канатоходца: когда занавес застрял, он бросился на штанкеты, пробрался через галерею и самостоятельно восстановил механизм.
После ухода Ефремова в МХАТ кругом звучали призывы к Вольчек стать художественным руководителем. Её заменил Лёлик Табаков. Директор не выгнал никого, приглашал новых актёров и помогал им с квартирой. Однажды Вольчек послала его в Тверь посмотреть местного артиста Вокачу. По её словам, «артист прекрасный». Табаков приехал, осмотрелся и, несмотря на то что у Вокачи уже была жена‑актриса и сын, обеспечил ему собственную жильё.
Среди «стариков» был Александр Андреевич — ветеран войны. Его жизнь оборвалась на прямом телевидении во время съёмок телеспектакля. Режиссёр объявил паузу, актёры бросились в буфет, а Александр Андреевич встал со стула и упал. Скорая приехала, но спасения уже не было. Это был первый подобный случай в истории театра.
Сам актёр попал в труппу именно в тот момент, когда Игорь Владимирович Кваша режиссировал «Белую гвардию» по Булгакову. Ира Метлицкая, исполнявшая роль Елены, ушла в декрет, и Кваша предложил замену – наш герой.
Эти истории показывают, что «Современник» живёт не только на сцене, но и в памяти тех, кто прошёл через его кулисы. Сегодня театр ищет новых талантов, а ветераны продолжают вдохновлять молодёжь, напоминая, что каждый закулисный подвиг — часть его наследия.
Он мне объяснял, что интеллигентность в семье Турбиных была главным показателем. Спросив, виделa ли я «истинно интеллигентного» человека, я ответила: в понимании Булгакова — никого. Игорь Владимирович понял, что в этом я безнадёжна, и переключил меня на роль женщины в сене — её насиловали белогвардейцы в телеге. Съёмка не удалась, поэтому режиссёр перенёс сцену за кулисы, а я должна была кричать, изображая насилие.
Во время спектакля я выкладывалась на полную: стояла в кулисах, орала, пока Игорь Владимирович выходил на сцену. Старшие товарищи, проходя мимо, подшучивали, предлагая добавить «новых красок» в мой крик. Я работала над этой фигурой неделями.
Однажды Кваша заметил меня за кулисами и испугался: «Господи, ты что, до сих пор кричишь?». На фото из архива «Современника» 1967 года запечатлены Евгений Евстигнеев, Людмила Иванова и Лилия Толмачева, наблюдающие за сценой.
Меня с Мариной (жёной) взяли в «Современник» после показа. Я никогда прежде не был в этом театре, но всегда мечтал попасть туда, потому что знал — он крут. Мы пошли смотреть репертуар. На сцене развернулось «Кот домашний средней пушистости». С первой минуты я понял: такого театра я ещё не видел. Гафт вышел и делал то, что невозможно объяснить словами.
Мы переглянулись с Мариной и подумали: «Как нам выйти на одну сцену с ними? Мы ведь недостойны». Но, как говорил Александр Анатольевич Ширвиндт, «Современник — террариум единомышленников». Сама эта уверенность сделала наш дебют возможным.
И никак не могла понять сути этой фразы: террариума я не видела — только единомышленников. — Что такое «Современник», я почувствовала, отработав здесь год.
Как-то после спектакля подходит ко мне Нина Михайловна Дорошина: «Ты едешь на гастроли?». — «Не знаю», — говорю я. «Пойду к Гале, скажу, чтобы ты поехала».
В тот год в Нью‑Йорк повезли «Три сестры», а «Пигмалион» — в Атлантик Сити. И вот отыграли «Три сестры», готовимся к «Пигмалиону». А там среди реквизита — конфетка в фольге. Её брал Гафт (мистер Хиггинс), разворачивал обертку, разламывал конфету пополам, сам ел и Элизу Дулитл (Елена Яковлева) угощал.
В Москве в фольгу вместо конфеты мы обычно для удобства артистов заворачивали кусочек чёрного хлеба, а в США какой чёрный хлеб? Я обегала все магазины, лавки — нет. Уже в отчаянии захожу в какую‑то ну просто забегаловку и слышу русскую речь — там полно русских.
«Ребята, — говорю я, — дайте кусочек чёрного хлеба, у нас спектакль через час». Все растерялись как‑то, чёрного‑то в Америке нет. А я не могу представить, как скажу Гафту, что у меня кусочка хлеба на спектакле не будет. Но через 15 минут кто‑то всё-таки притащил целую буханку.
Ошарашенная, тащусь с этой буханкой в театр. Захожу сначала в гримёрку, а там Волчек — сидит и плачет. «Что случилось‑то?», — подумала про себя. Мне потом объяснили, что это она статью в газете прочитала про спектакль «Три сестры» — и её очень хвалили. И моя проблема с кусочком чёрного хлеба показалась смешной.
Шли репетиции спектакля «Три товарища», и после нескольких Галина Борисовна сказала, что мне предложат перейти в труппу.
Я не поверил своим ушам. А она ещё сказала, чтобы я посмотрел «Вишневый сад».
И вот я иду по знаменитому стеклянному переходу и вижу, что там сидят все великие артисты, кого я видел только на экране: курят, разговаривают, смеются.
Когда я проходил мимо, кто‑то из них сказал: «Это наш новый актёр Сергей Гирин», и каждый, глядя на меня, произнёс: «Удачи».
Я был потрясён тем, что эти великие люди оказались такими простыми, и у никого нет короны, потолок не царапает. Тогда я понял, что такое «Современник».
Когда я уходила из «Современника», Галина Борисовна пригласила меня к себе домой на Поварскую. Там она дала мне главный урок актёрского мастерства, говоря минут двадцать. При всей своей любви к курению, держала сигарету в одной руке, а зажигалку — в другой, ни разу не чиркнула и не затянулась.
Передо мной стоял в высшей степени сосредоточенный человек. Я хочу сыграть её, но подходящего материала нет. Она не только великий режиссёр, но и выдающаяся актриса.
Но на гастролях он был самый внимательный и добрый, не ругал, благодарил постановочную часть, спрашивал, есть ли проблемы. А в Москве всё было по‑другому, и этот контраст поражал.
И вот мы в Нью‑Йорке за 12 дней отыграли 15 спектаклей «Вишневый сад». Всё уже устали к концу. И как‑то в перерыве между утренним (он у них начинался в 14.00) и вечерним спектаклями мы решили немного расслабиться.
Только по рюмочке разлили, слова не успели сказать, как костюмы раздвинулись, и между ними появилась голова Леонида Иосифовича. Мы опешили, растерялись, думали, влипли, а он: «Отдыхайте, девочки, отдыхайте».
— До «Современника» у меня был трагический опыт с театрами, так что я, придя к Волчек, особо ни на что не рассчитывала. А уже был конец сезона, Галина Борисовна решила вводить меня в «Три сестры». Собрала артистов, в глазах которых я прочла: «Господи, ещё одна приперлась». В общем, никто не был рад — я это сразу почувствовала.
И тогда я говорю: «Извините, пожалуйста, если у меня что‑то не будет получаться…» И тут я увидела, как глаза у всех поменялись в секунду. Меня тогда покорил их моментальный отклик.
А завтруппой Ольга Маркина сразу выдала мне халат бархатный лососевого цвета, размера на три больше моего. Галина Борисовна, увидев его, спросила: «Это где ты взяла? Маркина выдала?» — «Да». — «Видимо, она тебя залюбила», — ответила Волчек.
— В марте 1999 года США начали бомбить Югославию. И как раз в это время мы должны были ехать на гастроли в Нью‑Йорк с «Вишневым садом». И как только начались бомбардировки, Галина Борисовна собрала нас всех в зале и сказала, что при таких обстоятельствах мы не имеем права ехать в США.
«Это моё мнение, но хочу посоветоваться с вами», — начал я, когда мы обсуждали сцену из «Трёх сестёр». На репетиции я бросился со сквозь ширму, крикнув: «Надоело, надоело!». Волчек уже возгласил из зала: «Стоп! Выбегай снова». Сцена повторялась двадцать раз. Глаза уже распухли, а усталость приближалась к собачьей. «Когда же всё закончится? Неужели я бездарен?», — думал я, пока Галина Борисовна не прервала меня: «Вот так и надо играть». Её фраза о том, что зритель «катапультируется из зала на сцену», прозвучала для меня как мантра.
Дальше – гастроли в Хабаровск. Мы привезли спектакль Марины Брусникиной «Небылицы. История необыкновенной любви» (ранее «Скажите, люди, куда идёт этот поезд?»). Тема была тяжёлой, билеты продавались скудно, но те, кто всё‑же зашёл, сидели до финального аккорда и аплодировали стоя.
В конце тура руководство решило передать декорации Хабаровскому драматическому театру, чтобы постановка жила дальше. План был прост: вечером с субботы на воскресенье мы доставим наборы в театр, проверим разгрузку и будем готовить их к новому сезону.
Но в последний момент нам позвонили: у Хабаровской драмы нет возможности принять груз. «Забирайте свой спектакль обратно в Москву», — сообщили нам. Субботняя ночь, а у нас ни машины, ни бюджета на обратную перевозку. Мы стояли между сценой и реальностью, не зная, как вернуть сотни килограммов декораций.
Ситуация заставила меня задуматься о хрупкости театральных проектов: даже когда всё готово к новой жизни, один звонок может всё разрушить. Пока мы искали решение, репетиции в Москве шли дальше, а в Хабаровске зрители остались без привычного визуального образа.
Вывод очевиден – в мире искусства даже логистика требует такой же драматургии, как и постановка. Надеюсь, в ближайшие дни найдётся способ вернуть декорации на их место, а репетиции продолжатся без лишних пауз.
В 1956 году театр «Современник» поставил спектакль «Вечно живые». На сцене выступали Евгений Евстигнеев, Антонина Елисеева, Игорь Кваша, Олег Ефремов, Виктор Розов и Светлана Мизери. Сетку и декорации пришлось доставлять в Москву в срочном порядке: организаторы сутки обзванивали всех, кто владел машинами, даже в овощные склады и магазины, собирая транспорт за собственные средства. Благодаря этому постановка прошла, а репертуар оставался в Москве несколько недель.
Важную роль в подготовке сыграли галисовские преподаватели Галина Борисовна и Игорь Царегородцев, которые поддержали студентов‑выпускников ВГИКа. Галина Борисовна напомнила им: «Помни, ты на территории Мордюковой», что стало для студентов своего рода ориентиром.
Игорь Владимирович Кваша, участвовавший в постановке «Три сестры», поделился практикой эмоционального воздействия: в диалоге с персонажем Чебутыкиным он заставлял актёра в считанные секунды переходить от лёгкого состояния к личной трагедии, вызывая слёзы и искренний отклик. Этот метод запомнился ученикам как «высший пилотаж» актёрского мастерства.
Главное правило любой постановки: занавес должен открыться, даже если всё вокруг рушится. На сцене «Современника», расположенного на Чистых прудах, эта формула проверилась в буквальном смысле.
В спектакле «Враги. История любви» использовались девятиметровые тяжёлые кулисы с тросовой системой. Трос постоянно соскальзывал с барабана, но утром всё работало без нареканий. В 17 : 45 кулисы застряли. Сначала остановилась первая, потом вторая – и на сцену вышла Чулпан Хаматова в непредвиденно открытом костюме. Техники в панике держали застрявший элемент, пытаясь синхронно подвинуть его, пока основная кулиса не «ожила».
Для меня это было не просто инцидент, а напоминание, почему я люблю этот театр. Два года назад я стала его директором, и с первого дня почувствовала, будто работаю здесь сто лет. Нет ни адаптации, ни «привыкания» – только ощущение полной принадлежности.
Но самая эмоциональная глава сезона случилась 19 декабря 2019 года – в последний день рождения Галины Борисовны. Мы подготовили капустник‑спектакль, адаптировав рассказ Чехова «Шуточка»: героиня Наденька превратилась в «Галеньку», роль которой я исполнила сама. Мини‑спектакль собрал её самых близких, а атмосфера была настолько тесной, что каждый смех звучал как благодарность.
В середине выступления Галина Борисовна встала с кресла, с которого не покидала его почти весь вечер, и произнесла несколько слов, после чего вышла из зала. Это был её последний акт – вставая, она, будто, закрывала сцену своей жизнью.
Инцидент с кулисами и прощание с Галией Борисовной показали, насколько тонка грань между техникой и человеческой драмой. Театр «Современник» продолжит ставить спектакли, но каждый постановочный день теперь начинается с двойной проверки тросов и напоминания: даже в закулисье живут свои истории.
