За 250 лет Большой театр видел многое. В день рождения главной сцены страны «Афиша Daily» делится необычными фактами из истории Большого.
В 1925 году в СССР впервые отмечали юбилей Большого театра — власти громко объявили, что ему исполнилось 100 лет.
Через 31 год, в 1951‑м, закатили новое торжество — по случаю 175‑летия Большого театра.
Резкое «старение» сцены объясняется не ошибкой в расчётах, а исследованиями.
В 1925 году отсчёт вёлся с дня открытия здания. Позднее историк‑театровед Всеволод Всеволодский‑Гернгросс нашёл важный документ — привилегию от Екатерины II к содержанию в Москве публичного регулярного театра, выданную Петру Урусову.
Слово «публичный» означает, что театр должен был приносить доход. «Регулярный» — то, что он давал представления на постоянной основе, а не как крепостной, где спектакли шли по воле барина.
Привилегия датирована 28 марта 1776 года (по новому стилю); с этого дня мы отсчитываем свою историю.
Дату основания могут снова пересмотреть в обозримом будущем. «Нам удалось найти ещё более ранние финансовые документы», — объясняет Лидия Харина.
С XVIII века театр играл спектакли в разных местах: на Знаменке, на Моховой, на Петровке. Названия театра также менялись со временем: Знаменский, Петровский, Большой Петровский, Большой Императорский и, наконец, просто Большой. Это слово начали использовать только в XIX веке.
Внушительное строение со колоннами, которое мы знаем, существует с 1856 года. На старом фундаменте всегда вырастал новый.
В 2023‑м году закончилась масштабная реставрация Большого театра. После десятилетий непрерывных переделок в зале осталось лишь несколько оригинальных элементов — зрительный зал и фойе первого яруса, почти нетронутые с 1856‑го года.
Традиция в Москве такова: после восшествия нового монарха устраивают торжественные представления, а в зале присутствуют царь и ближайшие родственники. После таких мероприятий театральный совет сразу же приступает к ремонту, чаще всего перекраивая фойе первого яруса. К началу XXI века от оригинального дизайна там почти не осталось.
Последний реставрационный проект поставил вопрос: как должно выглядеть пространство сейчас? На правой стене решили вернуть облик 1856 года, а слева — стиль 1896‑го, когда в зале проходили коронации Александра II и Николая II.
Помимо архитектуры, театр известен своим «призраком». Гастон Леру в «Призраке Оперы» описал тайный дух, обитающий в парижском Гран-Опере. Подобный «запах» мистики нашли и в Москве: потолок зала украшен фреской Марка Шагала, ставшей визитной карточкой места.
Не менее интересны и живые обитатели Большого театра. Под сценой десятилетиями жили кошки, которые ловили грызунов и спасали костюмы и декорации от повреждений. Однажды одна из них решила выйти на сцену во время спектакля и пробежала между актёрами, будто бы репетируя свою собственную роль.
Кошек в театр завозили из доброй воли сотрудников: капельмейстер часто кормил бездомных котят, а актёры, уезжая в гастроли, оставляли своих пушистых друзей под крышкой сцены. Так простая забота превратилась в часть театрального фольклора.
Сегодня зрители могут наслаждаться не только грандиозными постановками, но и живой историей стен, потолка и даже котов, которые, как и театр, прошли через столетия изменений.
В подвале Большого театра до сих пор пахнет кошачьей лапой. Еще в конце 1930‑х годов администрация решила, что четырёхногих «рабочих» здесь хватит: котов приютили хозяевам, а пространство под сценой бетонировали. Мышей, надолго мучивших костюмеров, исчезло, а запахи, от которых клоунада часто страдала, исчезли вместе с ними.
Осенью 1941 года театр оказался в эпицентре бомбардировки. Правая часть здания пострадала особенно тяжко: обрушились мраморные лестницы, срушились деревянные рамы, двери, стулья, кресты. По словам конструкторки Лидии Харине, всё «разнесло в пух и прах». Тем не менее ряд предметов XIX века чудом выжили – их спасла случайность, а не плановая защита.
За год до начала Великой Отечественной войны, в 1940‑м, театр закрылся на плановый ремонт. В ходе подготовки к реставрации многие вещи были вывезены, но из‑за войны их не успели вернуть на место. После войны часть артефактов пришлось искать среди хлама, а часть навсегда исчезла.
Московские экскурсоводы часто рассказывают о тайных тоннелях под Большим. По легенде, один из ходов соединял его с Малым театром, позволяя труппе перемещаться между сценами без выхода на улицу – до 1824 года действительно была одна труппа, ставившая спектакли в обоих зданиях. На деле же, как утверждает Харина, география места делает такие подземные переходы невозможными. Там, где сегодня звучит «Лебединое озеро» и «Борис Годунов», в XVIII веке протекала заболоченная набережная реки Неглинки, позже засыпанная москвичами.
Итак, под сценой теперь живут нераскрытые тайны, а лишь остатки усилий по борьбе с грызунами и следы войны. Секретные туннели – скорее миф, чем реальность, а почти сто лет спустя стены Большого всё ещё хранят запах кошачьих лап и шипение истории.
Подземного хода, ведущего в Кремль, как гласит городская легенда, также несуществует. Все представители высшего руководства, посещавшие Большой театр, попадали в него как обычные зрители — через дверь.
В XX веке посещение Большого театра стало обязательным пунктом в расписании высшего руководства страны. Иногда случались комические ситуации. В книге «Я, Майя Плисецкая» великая балерина вспоминала: Никита Хрущёв ей жаловался, что устал смотреть «Лебединое озеро». Чуть ли не каждую неделю политик сопровождал очередную официальную иностранную делегацию в Большой театр на тот же спектакль.
Директор музея Большого театра Лидия Харина вспоминает похожую историю о Борисе Ельцине. Бывший президент всегда приходил в Большой на открытие сезона и слушал оперу Михаила Глинки «Жизнь за царя» («Иван Сусанин») восемь лет подряд.
Большой театр — не только сцена, но и музей. В 1918 году Дирекция и Управление государственных академических театров решили собирать памятники, относящиеся к истории этой сцены. К XXI веку сформировалась гигантская коллекция: работы Василия Поленова, Аполлинария Васнецова, Константина Коровина и других мастеров. Первоначально речь идёт об эскизах декораций и костюмов — известные художники в разное время сотрудничали со театром.
Музей также хранит портреты великих артистов, например, Галины Улановой, написанный Юрием Пименовым. Выставочные пространства отдельного здания нет, но экспонаты регулярно меняются в большом зале на первом этаже.
Итак, легенды о тайных ходах — лишь миф. На самом деле в Большом театре хранятся сотни лет истории русского искусства, а политики приходят туда не как привилегированные гости, а как обычные зрители.
Если вы собрались посетить балет или оперу в Большом театре, всегда имеет смысл прийти немного заранее, чтобы увидеть выставку. Ведь, чтобы там были Тимоте Шаламе, эти виды искусства остаются востребованными. Долгая, сложная и невероятно интересная история Большого театра подтверждает это.
Любила футбол, ела селёдку, ножила ради балета: какой же была Майя Плисецкая на самом деле?
В издательстве «Слово» вышла новая книга Михаила Пиотровского «Я — арабист», посвящённая его деятельности в качестве учёного‑востоковеда.
Наталья Сысоева встретилась с бессменным директором Эрмитажа (Пиотровский занимает должность уже 34 года) в Переделкино, чтобы обсудить Ближний Восток, кражу в Лувре и свойственный музейщику «петербургский шовинизм».
— Мы разговариваем в Переделкино. Это место важно для москвичей, но, вероятно, не имеет столь же значения для петербуржцев. Какие у вас впечатления от города писателей в его современном виде?
— Самые положительные. Я успел осмотреть музей «Первая дача» с замечательной экспозицией, посвящённой Виктору Шкловскому. Думаю, что это новое слово в нашем деле — всё живое, есть интересные придумки. Некоторые идеи уже украл!
— В моём понимании шовинист — человек, который защищает своё, когда кто‑то чужой «наезжает».
— В Москве мне всё нравится. Прекрасный большой город, куда приезжаешь, чтобы подзарядиться энергией, как батарейками.
— Ваша новая книга «Я — арабист» — вроде бы не совсем мемуары, но и не серьёзный исторический труд. Как вы сами определяете жанр?
— Я назвал книгу комментарием к моей деятельности. Хотелось рассказать людям, какой я учёный, как эта деятельность укладывается в работу Эрмитажа, не без самого Эрмитажа.
Поскольку обЭрмитаже выходили другие книги— «Культура как скандал», «Мой Эрмитаж», сборник предисловий к каталогам выставок «Отскифов до Кифера». Работа директора многогранна, и каждая грань есть что поведать.
Книга актуальна: прямо сейчас мы наблюдаем очередной виток конфликта на Ближнем Востоке. Я заметила, что в «Арабисте» вы упоминаете 7 октября 2023 года и дальнейшие военные действия в секторе Газа. Политическая ситуация подстегнула вас напомнить людям о своей специальности востоковеда?
— Нет, хотя в «Арабисте» я комментирую и прошлое, и настоящее. Мои знания истории, региона в целом, сказываются на понимании сегодняшнего момента. Думаю, что, будучи арабистом, могу говорить и от того, что происходит прямо сейчас.
— Тогда, как профессиональный арабист, скажите: что, на ваш взгляд, люди западной культуры и европоцентрической исторической традиции непонимают про Ближний Восток?
— Люди непонимают, что нужно в целом стараться понимать и применять к этому определенные усилия. В любой ситуации или конфликте есть противоположная оптика; важно смотреть на случившееся под разными углами. Непросто собрать мнения других людей, а самому это делать.
— Вы много пишете о культурных войнах и от том, что они, с одной стороны, «возвращают утраченное и воздают должное забытому», а с другой — «объявляют заимствование грабежом». В то же время призываете стороны к диалогу культур. Подобный диалог еще возможен?
— Конечно, и как раз музеи его осуществляют. Мы ставим рядом экспонаты из разных стран. Если определенные нации или государства пока не готовы говорить друг с другом, то, по крайней мере, третьи лица смотрят, сравнивают, находят сходства и различия, получают повод задуматься.
Сообщалось о повреждениях дворца Голестан, входящего в Список всемирного наследия ЮНЕСКО. О каких ещё памятниках региона стоит беспокоиться?
С Ближним Востоком у нас в целом мрачный опыт. Представители ИГИЛ разрушили Пальмиру, Хатру, минареты Мосула и другие памятники.
В случае с Ираном говорят, что в Тегеране и в Исфахане есть повреждения.
Мы все говорим о правах человека, но никто не ведёт диалог о том, что у культур тоже есть права. Иногда права культуры важнее прав человека.
Порой люди гибнут ради спасения наследия. Когда в Эрмитаже произошёл инцидент, милиционер, в результате которого попала кислота, был сильно травмирован.
Эта ситуация отразилась на здоровье и последующей жизни, но человек смог спасти полотно.
Люди должны научиться инстинктивно чувствовать, что существуют неприкосновенные вещи. Существует Декларация прав культуры, придуманная Дмитрием Сергеевичем Лихачевым. Она является пропуском в вечность, её роль значительнее, чем любые текущие политические или экономические события.
В последние годы было несколько громких историй с эко‑активистами, которые обливали картины тошью и краской. Это ещё один пример того, как люди не чувствуют границы.
У человечества нет понимания того, что памятники культуры нельзя использовать для достижения целей, даже если они кажутся очень правильными.
Люди воспринимают музей как территорию, где собирается большая аудитория, и поэтому иногда пытаются устроить там демонстрацию. Я считаю, что подобного быть не должно.
—Нет, подобного делать нестоит. Недавно унас вЭрмитаже человек влез натрон Павла I, чтобы сфотографироваться. Его поймали, ивстал вопрос отом, как наказывать. Оторвать руки мыже неможем…
—Возможно, ивсеже человека просто отдали подсуд. Его оштрафовали накрупную сумму— более 800 тысяч рублей. Ондико скандалит, пишет хамские письма исобирается подавать апелляцию. Ясчитаю, что суд вынес хороший приговор, потому что был нанесен моральный ущерб— музею как институции, посетителям, которые все увидели.
—Его слегка подпортили. Собственно, поэтому этот человек иоспаривает приговор: говорит, что ремонт нестоит 800 тысяч. Ноистория непро то, вкакую сумму обойдется реставрация. Тывпринципе недолжен был трона касаться.
Музей доверяет посетителям— экспонат стоит взале, нонепод стеклом. Мыожидаем, что те, кто приходит вЭрмитаж, непопытаются взобраться нанаш экспонат.
Вфутболе есть практика: если человек выбежал вовремя игры наполе, его лишают права посещать стадион. Возможно, музеям стоит придумать нечто подобное. Лувр. Директор музея Лоранс ДеКар сразу подала заявление обувольнении, нопрезидент Макрон его непринял. Через несколько месяцев она всеже пост пособственному желанию.
Как считаете, правильна ли эта реакция руководителя культурной институции?—Во-первых, это немузейная кража, аограбление— подобным образом украшения выносят изювелирных магазинов. Преступники осмелились вести себя поотношению кмузею как кмагазину, что само посебе ужасно. Они украли священные для страны, тоесть для Франции, вещи.
Во‑вторых, меня поражает злорадство вокруг ситуации. Все начали говорить, что икамеры неправильно работали, и охранники не следили. Любые меры предосторожности решают проблему частично, а система безопасности требует обновлений.
Конечно, во Лувре сейчас будут особенно заботиться — им выделят дополнительное финансирование. Только проблема в деньгах, а люди не осознают: существуют священные вещи.
Вот меня назвали «шовинистом»… — Да, шутка, но это как раз оттого, что лично для меня есть темы, которые нельзя трогать.
Вот если сейчас что‑то плохое скажете о Петербурге, я намеренно взорвусь. То же самое. Музей — неприкасаемая территория, его нельзя грабить. Считайте, что я не только петербургский, но и музейный шовинист.
Зависит от ситуации. Уволиться — это самое простое, что можно сделать. При мне в Эрмитаже было много скандалов, в том числе кражи.
До того, что в СМИ писали: «Почему он еще не застрелился?» — когда обнаружилась из хранилища.
Речь шла о том, что после такого скандала директору ничего не остается, кроме как свести счеты с жизнью. Это писали люди, которые знают, где у меня хранится пистолет. Кому‑то хотелось, чтобы я ушел с должности, поэтому кражи и совершались.
Директор должен быть готов уйти, но решает правительство. Во Франции не хотели увольнять Лоранс Де Кар, но поднялся большой общественный скандал, решение изменилось.
Эта женщина недавно пришла в Лувр, она осознавала проблемы музея. Я могу говорить об этом всем, поскольку наша программа развития Эрмитажа идет параллельно с Лувром.
В прошлом году сотрудник Эрмитажа Александр Бутягин был задержан в Варшаве по обвинению в незаконных раскопках на территории Крыма. Польский суд одобрил его экстрадицию в Украину, но окончательное решение пока не принято.
Как оценить ситуацию? По нашему мнению, дело — проверка польского правосудия. Шансы на благоприятный исход для Бутягина малы: суд явно настроен против него.
Важно понять, что речь идёт не только о политике. Преследовать учёного за работу на археологическом поле в текущем геополитическом контексте – неприемлемо. Это имеет последствия для всей музейной отрасли. Около половины экспонатов в европейских музеях находятся в спорном правовом поле, и Польша уже заявила, что раскопки Бутягина были нелегальны.
Но от одного дела нельзя начинать масштабные аресты гендиректоров музеев. Мы уже писали об этом генпрокурору Польши, подчеркивая, что каждый случай требует отдельного рассмотрения.
Прецедент с Бутягином сложен: с одной стороны, очевидные нарушения законодательства, с другой – риск превратить научные исследования в политический надёжный шантаж. Пока суд решает, стоит следить за процессом и помнить, что в сфере культуры закон и наука должны идти рука об руку.
В читальном зале переделкинской библиотеки стоит книга Льва Данилкина «Палаццо мадамы». В прошлом году это была одна из самых нашумевших работ в сфере искусства. Читали ли вы её?
— Нет, только читал, но был одним из изучающих работу над ней — меня брали интервью. Книга хорошая, и автор выполнил заказ. Кажется, там пятьсот страниц. Вряд ли про кого‑то ещё, кроме — столько напишут.
О себе я уже сам всё написал. Про «Палаццо мадамы» скажу только, что мы можем относиться к книге по‑разному, но это памятник Ирине Александровне.
Книга вызвала особенную полемику из‑за того, что в ней поднимается тема реституции, то есть возвращения культурных ценностей в страну, из которой они когда‑то были вывезены. Можно ли решить этот вопрос так, чтобы все остались довольны?
— Нет, это невозможно, эта тема реституции крайне сложная. Давайте подумаем: кому должна была Ирина Александровна отдавать? Германии? Почему не Турции? Да, клад вывезли из Германии, но нашли его в Турции. Дальше возникает ещё больше вопросов. Каждую ситуацию надо решать отдельно, привлекая заинтересованные стороны и учитывая текущую ситуацию.
Я ходила на лекцию в Пушкинский музей, где нам рассказывали, как англичане в XIX веке вывезли в Великобританию рельефы из Ниневии. В XXI веке стены, с которых изображения сняли, уничтожили террористы. И в итоге уже не понятно, где справедливость.
Это хороший пример. В Эрмитаже находится экспонат, когда‑то подаренный турецким султаном России. Если бы тот артефакт находился в другом месте, ситуация могла бы быть иной.
Террористы, идеологи и даже государства часто считают себя вправе решать, что делать с культурным наследием. Взгляните на прошлые века: ранние христиане разрушали античные статуи, протестанты стирали иконы Мадонн в католических храмах, а в постсоветской России было несколько случаев сноса церквей и выбрасывания икон. Все эти действия сопровождались громкими лозунгами о «праве народа на свою культуру», но в реальности приводили к уничтожению того, что принадлежит не отдельным группам, а всему человечеству.
Культурные артефакты — памятники, книги, произведения искусства — формируют коллективную память. Их нельзя рассматривать как личную собственность наций или религиозных общин. Любой, кто пытается оправдать их разрушение, рискует превратить «моя культура — не трогайте её» в «моя культура, делаю с ней что хочу». Ставя под угрозу памятники, мы стираем следы тех, кто их создавал, и лишаем будущие поколения любого рода исторических маркеров.
Терроризм, в частности ИГИЛ, активно использовал разрушение древних объектов в Сирии и Ираке в качестве пропагандистского инструмента. Организация считается экстремистской, её деятельность в России запрещена. Но разрушительные примеры не ограничиваются лишь боевыми группировками: даже мирные общества иногда прибегают к «культурному крафту», отказываясь от охраны наследия в угоду идеологическим тенденциям.
Что делают эксперты? Они призывают к международному праву, которое уже давно закрепило статус культурного наследия как общего добра. Конвенция ЮНЕСКО 1972 года об охране мирового культурного и природного наследия обязательна для стран‑участников, и её положения применимы к любой попытке уничтожить памятники без согласия международного сообщества.
Итог ясен: культурное наследие — не поле для споров о «праве собственности». Оно должно сохраняться как общедоступный ресурс, а любые попытки его уничтожения требуют немедленного осуждения и юридической реакции. Пока государства, религии и группы продолжают заявлять о своих правах, международные механизмы охраны становятся единственной «страховкой» для будущих поколений.
