Доклад Федеральной службы государственной статистики «Социально-экономическое положение России. 2025 год» фиксирует не просто ежегодную динамику ВВП, а окончательное оформление новой социально-экономической парадигмы.
Данные, представленные в нем, не оставляют места для альтернативных интерпретаций: экономика России завершила многолетний переходный цикл, окончательно отказавшись от модели, основанной на сырьевом экспорте и интегрированном в глобальные цепочки потребительском рынке.
На смену ей пришла модель централизованного, мобилизационного управления ресурсами, где приоритеты определяются не рыночными сигналами, а логикой правительственных приоритетов.
Результатом этого масштабного перехода стал не просто замедленный рост, а качественное расслоение хозяйственного организма на два параллельных, слабо связанных экономических контура, демонстрирующих диаметрально противоположную динамику.
Общий рост валового внутреннего продукта в этой связи не является показателем проблем в экономике, как считают критики, или сбалансированного развития, как утверждают оптимисты, но всего лишь арифметическим компромиссом, статистическим усреднением между глубоким спадом в одних секторах и искусственно стимулируемым бумом в других.
Это ключевой тезис, который позволяет расшифровать весь массив представленных данных.
Данные Росстата по 2025 году подтверждают, что структурная трансформация экономики, осуществляемая правительством, проходит успешно и действительно приводит к формированию новой экономической модели, конечные параметры которой можно наблюдать уже сегодня.
Главным макроэкономическим результатом года стал переход к качественно иным темпам роста. После мощного восстановительного рывка 2023–2024 годов, обеспеченного экстремальным ростом бюджетных расходов, когда реальный ВВП суммарно вырос на , экономика резко замедлилась, демонстрируя эффект «отключения форсажа».
Прирост валового внутреннего продукта в 2025 году составил ровно (101% к 2024 году). Для наглядности понимания траектории: в 2024 году рост был , а в 2023-м — .
Эта экспоненциально затухающая кривая — идеальная иллюстрация исчерпания инерционного импульса и перехода к фазе структурного регулирования, где показатели скорости намеренно приносятся в жертву контролю над направлением и перераспределением ресурсов.
В номинальном выражении масштаб экономики достиг . Однако истинную природу этого роста раскрывает .
Проведя простые арифметические расчеты, мы обнаруживаем, что из номинального прироста примерно были обеспечены не созданием новых физических объемов товаров и услуг, а исключительно ростом их цен.
Таким образом, единственный процент реального роста — это тончайшая прослойка добавленной стоимости, которая едва компенсирует структурное сжатие в одних секторах за счет целенаправленной бюджетной накачки других. Это указывает на то, что экономика вошла в режим, где номинальные показатели поддерживаются инфляционными и фискальными методами, в то время как реальное содержание роста остается минимальным.
Инвестиционная активность однозначно подтверждает этот тезис. За период январь–сентябрь 2025 года инвестиции в основной капитал составили , что всего на (100,5%) больше аналогичного периода 2024 года.
Контраст с предыдущим годом является разительным: тогда рост за тот же период фиксировался на уровне . Это означает окончание фазы экстенсивных восстановительных вложений, которые в той или иной мере затрагивали широкий спектр отраслей, и переход к жестко сфокусированному, точечному финансированию.
Теперь инвестиционные потоки определяются не логикой рыночной доходности или долгосрочного частного спроса, а исключительно государственными приоритетами. Деньги перестали литься широким фронтом; теперь они направляются строго по целевым каналам, подобно шлангу высокого давления, который используется для полива лишь избранных «грядок» в народнохозяйственном комплексе.
Именно в данных по промышленному производству стратегия централизованного управления ресурсами проявляется с максимальной отчетливостью, проводя четкую недвусмысленную демаркационную линию между «избранными» и «остальными».
Общий индекс обрабатывающих производств, составивший , является в этом контексте статистической абстракцией, маскирующей радикальную внутреннюю диспропорцию.
Чтобы понять истинную суть происходящих процессов, необходимо отказаться от взгляда на среднюю температуру по больнице и обратиться к детальному диагнозу состояния отдельных «палат» — отраслей и подотраслей.
Картина, которая предстает перед нами, — это картина управляемого раскола.
А. Архипелаг роста: сектора, питаемые исключительно государственным заказом и бюджетными трансфертами. Реальный драйвер формального роста — узкая, четко очерченная группа отраслей, чей спрос гарантирован не колебаниями потребительского рынка, а объемом и структурой государственной казны.
Острова, живущие по своим негосударственным законам, теперь стали примером роста, обусловленного исключительно масштабными государственными заказами и финансированием. Наибольший скачок оборота наблюдается в отраслях, обслуживающих приоритетные госприоритеты: судостроение, авиастроение, железнодорожное машиностроение, производство электрических локомотивов и грузовых вагонов. Основной драйвер – объёмные долгосрочные закупки федерального бюджета и инвестиционные программы монополий‑госкомпаний.
В отличие от массовой потребительской электроники, производство бытовой техники остаётся вялым, что подчёркивает узкую целевую направленность роста. Снижение импорта, прямые субсидии, обязательное лицензирование и обязательные госзаказы формируют явный административный, а не рыночный, характер развития отрасли.
Таким образом, рост оборота в этом сегменте невозможен без колоссальных государственных инвестиций в металлоизделия и инфраструктурные проекты. Сектор стал индикатором активности государства как главного инвестора и заказчика, полностью оторванного от рыночных конъюнктур и ориентированного на реализацию государственных планов развития страны.
В современной экономике страны формируется особый «архипелаг» отраслей, чья рентабельность и объёмы определяются не предпочтениями потребителей и экспортной конкурентоспособностью, а политической целесообразностью и масштабом бюджетного финансирования. Такие направления — прямая наследница мобилизационной индустриализации, где главным заказчиком выступает государство.
В то же время отрасли, ориентированные на конечного потребителя и не включённые в список стратегических приоритетов, находятся в глубоком упадке. Снижение спроса отражает реальное ухудшение платёжеспособности большинства населения. Так, производство легковых автомобилей сократилось до уровня, близкого к нулю, а выпуск автобусов упал до минимальных цифр; общий оборот отрасли упал до 92,2 % от номинального показателя.
Для среднего и даже верхнего среднего класса автомобиль переходит из категории «транспортного средства» в «почти роскоши». Причина падения – как разрыв в цепочках поставок, так и сжатие реальных доходов населения.
Схожая ситуация наблюдается на рынке жилья. Большая часть населения, взяв ипотечный кредит, тратит почти весь финансовый ресурс лишь на приобретение самой «коробки» квартиры, не оставляя средств на её обустройство. Это приводит к разрыву традиционной взаимосвязи между строительным сектором и рынком мебели и товаров для дома, который раньше поддерживал спрос на отделочные материалы и предметы быта.
Таким образом, экономика демонстрирует два контрастных направления: государственно‑ориентированные отрасли получают поддержку и продолжают работать, тогда как сегменты, зависящие от покупательной способности населения, находятся в состоянии реальной катастрофы.
Производство одежды: -2,2 % (97,8 %). Производство кожи и изделий из кожи: -12,6 % (87,4 %). Производство текстильных изделий: -0,6 % (99,4 %).
Легкая промышленность, лишённая масштабных государственных заказов (за исключением, возможно, спецодежды для приоритетного сектора), тихо и неуклонно сжимается вместе с реальными доходами населения.
Расходы на обновление гардероба становятся одной из первых и самых очевидных статей семейной экономии, что немедленно отражается на показателях производства.
Падение выпуска шин для легковых автомобилей, а также для грузовиков и автобусов является прямым и неизбежным следствием коллапса автопрома и стагнации в секторе коммерческих перевозок.
Это наглядный пример так называемого «эффекта домино», когда спад в одной ключевой отрасли тянет за собой смежные производства.
Параллельно с искусственным разгоном избранных отраслей обрабатывающей промышленности происходит планомерное управляемое сворачивание деятельности традиционного экспортного двигателя экономики.
Индекс добычи полезных ископаемых составил (снижение на 1,6 %).
Даже в физическом выражении тенденция подтверждается: добыча угля снизилась на , а производство электроэнергии — на , что указывает на общее снижение энергоемкости экономической активности.
III. Агропромышленный комплекс и строительство: Управляемые «острова стабильности» как инструмент социального контроля и адаптации.
Эти два сектора, демонстрирующие уверенный формальный рост, представляют собой особые кейсы. Они функционируют не как органическая часть рыночной экономики, а в качестве стабилизационных социальных проектов, решающих конкретные задачи по обеспечению базовой продовольственной и жилищной безопасности, если можно так выразиться, а также по поддержанию социального консенсуса.
Валовой сбор зерна (в весе после доработки): , что на выше уровня 2024 года и является одним из лучших результатов за последние годы.
Рост в животноводстве: производство скота и птицы на убой (в живом весе) — , молока — , яиц — . Реализация продукции оставалась высокой: молока продано , яиц — .
Однако этот рост имеет не рыночное, а преимущественно административное происхождение, что и определяет его истинную сущность: Уход с рынка ряда иностранных поставщиков и сознательное ограничение импорта создали для отечественного АПК искусственную, надежно защищенную от внешней конкуренции рыночную нишу.
Рост происходит не потому, что российская продукция стала глобально конкурентоспособнее по качеству и цене, а потому, что значительная часть импортной продукции была вытеснена административными и таможенными барьерами.
Рентабельность многих агропредприятий, особенно в капиталоемких секторах, таких как животноводство, птицеводство и тепличное овощеводство, критически зависит от прямых бюджетных трансфертов, льготных кредитов с госсубсидированием процентной ставки и компенсаций части производственных издержек. Без этой поддержки экономическая модель большинства предприятий была бы неустойчивой.
Государство через институты госкорпораций и прямое регулирование активно вмешивается в логистику, хранение и ценообразование на ключевые товары, такие как зерно, используя АПК как мощный инструмент обеспечения внутренней стабильности и инструмент геополитического влияния.
Таким образом, АПК — это не драйвер экономического развития в классическом понимании, а масштабный стабилизационный и социальный проект. Его ключевая миссия — гарантировать продовольственную безопасность и сдерживать социальное недовольство через административный контроль над ценами на базовые продукты питания. Его успех является свидетельством не органического здоровья экономики, а демонстрацией способности правительства изолировать, защитить и щедро финансировать критически важные с точки зрения социальной стабильности секторы.
Они создают искусственный, часто ажиотажный спрос, вытягивая будущие доходы домохозяйств на многие годы вперёд.
Показательна структура ввода: — это индивидуальное жилье, построенное населением за свой счёт.
Государство не строит массовое жильё само, оно стимулирует население брать долг и строить его самостоятельно, выдавая этот процесс за успех в создании «доступной среды» и выполнение социальных обязательств.
Это классический механизм «приватизации социальной функции».
Рост общего объёма строительных работ (102,5%) обеспечен также реализацией крупных инфраструктурных проектов, финансируемых из федерального бюджета и внебюджетных фондов: дороги, мосты, объекты энергетики, сооружения для нужд ВПК.
Это административный спрос, идентичный по своей природе спросу в приоритетных отраслях промышленности.
Взаимосвязь строительного бума с общим спадом потребительского сектора является критически важной и глубоко разоблачительной.
(падение производства на при росте ввода жилья на ) неопровержимо доказывает, что строительный бум не создаёт ожидаемого мультипликативного эффекта и оказался изолированным от реальной товарной экономики.
Он работает как гигантский финансовый насос, перекачивая ликвидность из семейных бюджетов (через ипотеку) и государственной казны (через инфраструктурные расходы) в бетон, кирпич и металлоконструкции, минуя при этом рынки товаров длительного пользования.
Таким образом, строительная отрасль трансформировалась в специфический механизм социального контроля и перераспределения: она даёт видимость экономической динамики, обеспечивает занятость в регионах и одновременно прочно связывает широкие слои населения долгосрочными долговыми обязательствами, существенно снижая их социальную мобильность и потенциал к запросам.
Данные по инфляции и потребительскому поведению образуют наиболее ясную и законченную картину новой экономической реальности на микроуровне. Они описывают конкретный механизм, с помощью которого население адаптируется к устойчивому снижению реального благосостояния, а государство — смягчает наиболее острые социальные последствия структурной перестройки.
Годовая инфляция на уровне — это не «временные трудности» или «циклическая волатильность», а новая базовая плоскость, на которой отныне функционирует вся экономика.
Её источники носят глубоко структурный, а не конъюнктурный характер: глубокая перестройка глобальных и региональных цепочек поставок, импортозамещение с более высокими издержками, зависимость от альтернативных, зачастую более длинных и дорогих логистических маршрутов и контрагентов.
Кадровый голод в приоритетном секторе и смежных отраслях продолжает оказывать давление на уровень зарплат в этом секторе, что через механизм роста издержек транслируется в смежные сегменты экономики («борьба за кадры»). (ТЭК, железнодорожный транспорт, часть ЖКХ) и протекционизм в АПК, который, ограничивая предложение, объективно поддерживает более высокий ценовой уровень.
Инфляция выполняет ключевую макроэкономическую роль: она служит инструментом скрытого перераспределения реальных ресурсов от населения к государству и приоритетным секторам через своеобразный «инфляционный налог» на сбережения и текущие денежные доходы.
Она также является четким индикатором фундаментального дисбаланса между денежной массой, накачиваемой в экономику через расширенные госрасходы, и физическим объёмом товаров и услуг, реально доступных для конечного потребительского спроса.
Реакция потребительского рынка на эту инфляцию является математически точной и раскрывается в трех взаимосвязанных цифрах, рисующих портрет общества адаптации: физический объём покупок вырос на .
Однако, чтобы достичь этого мизерного реального роста, номинальные расходы населения должны были вырасти как минимум на уровень инфляции, то примерно на , просто чтобы компенсировать подорожание идентичной потребительской корзины. Итог очевиден: население тратит существенно больше денег, чтобы купить лишь чуть больше товаров.
Его покупательная способность стагнирует на грани снижения. Структура продаж подтверждает общую осторожность: продажи продовольственных товаров выросли на в реальном выражении, а непродовольственных — на . Это говорит не о росте благосостояния, а о том, что после обязательных трат на еду остатки средств направляются не в сбережения или крупные покупки (автомобиль, бытовая техника), а в недорогие непродовольственные товары текущего спроса (одежда, предметы гигиены, мелкая электроника).
Это центральный социальный индикатор 2025 года. Совпадение цифр неслучайно — оно раскрывает базовый механизм компенсации.
Высокая инфляция «съедает» возможность делать сбережения и совершать крупные, статусные покупки (автомобиль, ремонт, дорогая техника). Высвобождающиеся, но ежедневно обесценивающиеся небольшие суммы немедленно тратятся на так называемое «компенсаторное потребление» — поход в кафе, доставку еды, кофе навынос.
Общественное питание не становится богаче в расчёте на душу населения; оно является прямым зеркалом инфляции и стагнации больших трат.
По сути, оно продает не столько еду, сколько недорогую психологическую компенсацию, социализацию и иллюзию сохранения привычного качества жизни и социального статуса в условиях, когда другие, более капиталоемкие каналы потребления и демонстрации статуса перекрыты.
Рост ровно на уровень инфляции означает, что весь дополнительный номинальный платежный спрос, созданный незначительным ростом номинальных зарплат, полностью поглощается этим сектором, не перетекая в производство товаров длительного пользования.
Запасы в розничной торговле на уровне обеспечивали бесперебойную торговлю — устойчивый средний показатель. Это свидетельствует об отсутствии как панического спроса (дефицита), так и тотальных затовариваний.
Рынок, ритейл и потребители научились работать и жить в условиях управляемой, предсказуемой стагнации. Ритейл не ожидает бума, население не ожидает резкого роста благосостояния — все ключевые акторы адаптировались к новой норме, где устойчивый рост цен является константой, а стратегия потребления строится на осторожности и приоритете текущих мелких радостей перед крупными приобретениями.
Потребительская стагнация и перераспределение трат в пользу компенсаторного сектора напрямую и исчерпывающе объясняют катастрофические показатели в «неприоритетной» промышленности: падение автопрома — это следствие массового отказа от самой крупной покупки в семейном бюджете после жилья. Падение производства мебели — доказательство того, что ипотечный бум в строительстве не создаёт ожидаемого мультипликативного спроса, так как финансовые ресурсы домохозяйств исчерпаны и заморожены в самой покупке жилья.
Стагнация и спад в легкой промышленности — результат сжатия реальных расходов на одежду и обувь, которые становятся «отложенными» покупками, уступающими по приоритетности текущему, сиюминутному потреблению в общепите.
Население, лишённое возможности и горизонтов планирования для крупных покупок, переключается на текущее, компенсаторное потребление (еда вне дома, мелкие бытовые товары, развлечения), которое не требует долгосрочных накоплений.
Потребительская промышленность, лишённая устойчивого спроса на свою основную продукцию, сжимается, угнетая инвестиции и сокращая качественные рабочие места в своих секторах.
Государство, чтобы предотвратить социальный взрыв и сохранить легитимность, поддерживает иллюзию выбора и доступности через развитие сферы услуг (общепит) и стабильное снабжение базовыми товарами, одновременно концентрируя реальные финансовые и административные ресурсы на немногих приоритетах — ВПК, инфраструктура, IT‑суверенитет.
Данные о доходах и занятости рисуют портрет общества, полностью мобилизованного для нужд экономической трансформации, но не получающего от этого процесса адекватных дивидендов в виде роста личного благосостояния.
Реальная заработная плата за период январь–ноябрь выросла, но остаётся существенно ниже общего уровня инфляции.
Номинальная среднемесячная начисленная заработная плата в ноябре 2025 года достигла уровня, сравнимого с ноябрем 2024‑го, однако этого номинального роста едва хватило, чтобы лишь частично компенсировать рост стоимости жизни.
Важно подчеркнуть, что рост зарплат крайне неравномерен и сосредоточен в самых «приоритетных» секторах – обороне, IT, финансах и госуправлении. Это усугубляет социально‑экономическое неравенство, создавая внутри страны «зарплатные архипелаги», соответствующие «производственным».
Общая численность безработных (по методологии МОТ) за год составила определённую величину, а численность зарегистрированных безработных — всего небольшое число. Уровень безработицы находится на историческом минимуме, значительно ниже любых оценок естественного уровня.
Однако это парадоксальный и в определённом смысле тревожный индикатор, являющийся прямым результатом трёх параллельных, разнонаправленных процессов: устойчивое сокращение численности экономически активного населения в наиболее трудоспособных возрастах как следствие демографических волн 1990‑х годов; гигантская потребность в кадрах в отраслях, связанных с госзаказом, которые «высасывают» квалифицированных и неквалифицированных специалистов из всей остальной экономики.
Итог — перед нами не гибкий рынок труда, а рынок труда жесточайшего структурного дефицита. Он становится серьёзным внутренним ограничителем для роста даже в приоритетных отраслях и оказывает постоянное давление на издержки бизнеса через опережающий рост зарплат, что, в свою очередь, подстёгивает инфляцию издержек.
Для рядового работника, находящегося вне «архипелага» привилегированных отраслей, эта ситуация означает не новые возможности для карьерного роста, а скорее замороженные в реальном выражении доходы и растущую нагрузку в условиях тотальной нехватки кадров, когда работать приходится за нескольких человек.
Все вышеперечисленные данные и тренды складываются в картину глубокой и, судя по всему, долгосрочной поляризации всей хозяйственной системы России.
Страна окончательно разделилась на два социально-экономических контура, живущих по разным законам, с разной динамикой и разными перспективами.
К ним относятся массовая розничная торговля, автопром, легкая и мебельная промышленность, коммунальные услуги (водоснабжение, электроснабжение), доступная платная медицина (оборот при инфляции означает реальное падение), пассажирский транспорт (пассажирооборот), сфера бытовых услуг.
Эти сектора демонстрируют от нулевого роста до устойчивого двузначного спада в реальном выражении.
Качество предоставляемых товаров и услуг имеет устойчивую тенденцию к постепенному снижению или упрощению.
Основная задача – обеспечение базовой занятости, минимального приемлемого уровня текущего потребления и, что самое главное, гарантирование социальной и политической стабильности.
Этот контур не развивается в классическом смысле, он находится на плаву, чтобы избежать социального коллапса и массового недовольства. Он выполняет роль буфера и амортизатора, поглощающего основные социальные риски трансформации.
Его ключевая задача — не генерировать рост, а предотвращать срыв.
«Приоритетный сектор» и смежные высокотехнологичные производства, финансовый сектор, операции с недвижимостью, профессиональные юридические и консалтинговые услуги, премиальный сегмент потребительского рынка (дорогой общепит, luxury‑ритейл, элитная недвижимость, частная медицина и образование премиум‑класса).
Уверенный, часто двузначный рост, обеспеченный либо прямым государственным финансированием и заказами, либо доходами top‑10 % населения, чье благосостояние напрямую связано с госсектором, госкомпаниями или обслуживанием их финансовых и административных потоков.
Создание видимости технологического развития и модернизации, эффективное освоение бюджетных средств, обслуживание благосостояния и запросов правящего класса и связанных с ним групп, практическая реализация политических амбиций и доктрин. Этот контур является получателем основных ресурсов, перераспределяемых из всей системы.
ВВП — это не средний рост для единой экономики, а среднее арифметическое между глубоким минусом первого контура и значительным плюсом второго. Отсюда с неизбежностью проистекает и тотальный разрыв в публичной риторике и общественном восприятии экономической ситуации.
Анализируя показатели своего контура (растущие обороты приоритетного сектора, объёмы госинвестиций, финансовые потоки подконтрольных госкомпаний), с полным внутренним основанием заявляют о «преодолении трудностей», «устойчивом росте», «импортозамещении» и «успешной структурной трансформации».
Столкнувшись в повседневной жизни со стагнацией и сжатием своего контура (постоянно дорожающая коммуналка и продукты, труднодоступные машины и мебель, ухудшающиеся бытовые услуги, необходимость экономить), с тем же полным фактическим основанием говорят о «кризисе», «стагнации», «снижении уровня и качества жизни» и «отсутствии перспектив».
Это происходит потому, что они описывают разные, крайне слабо пересекающиеся в повседневной практике экономические вселенные, существующие в границах одного государства.
Это и есть главный итог 2025 года — не цифры, а констатация завершения процесса расслоения экономики.
Экономика России по итогам 2025 года — это не кризисная, а стабилизированная система нового типа. Ее устойчивость и живучесть обеспечиваются не за счет органического роста частного сектора, технологических инноваций и повышения благосостояния граждан, а благодаря сложной многоуровневой системе централизованного перераспределения ресурсов и социального контроля.
Ее архитектура зиждется на трех столпах: финансовых, материальных, логистических и административных ресурсов в узком круге приоритетных, непотребительских отраслей, определяемых соображениями политической целесообразности.
Через управляемые «острова стабильности» (гарантированно снабжаемый и субсидируемый АПК, ипотечное строительство) и допуск компенсаторного, «терапевтического» потребления (сфера общепита, доступный digital‑контент) для своевременного сброса социального напряжения.
Как макроэкономического инструмента скрытого перераспределения, сжатия реальных доходов населения и адаптации всей системы к хроническому дисбалансу между платежеспособным спросом и структурой предложения.
Это и есть модель, где общий слабый рост является осознанной и приемлемой платой за социальную устойчивость, жесткий контроль над стратегическими активами и проведение глубокого структурного переворота в экономике.
Она эффективно, в рамках поставленных задач, решает проблемы мобилизации ресурсов и направления их в приоритетные сектора промышленности, но при этом она не создаёт и, судя по всему, не предназначена для создания основ долгосрочного и устойчивого повышения благосостояния широких слоёв населения.
Её логика — логика удержания контроля, а не развития и улучшения качества жизни в его современном понимании.
…на что она была бы похожа экономика, если бы она была стационарной, то есть не росла и не сокращалась. Первое, что было бы действительным, — то, что численность населения постоянна. Второе: никаких инноваций не происходит. Нет новых продуктов, нет новых отраслей, ничего подобного. Экономика стационарна и просто воспроизводит сама себя.
Думаю, важно осознавать, что нет такого экономического закона или принципа, который утверждал бы, что такая экономика не может существовать и процветать. Нигде не написано, что для рыночной экономики выбор заключается в том, что она должна либо расти, либо умереть, — это неправда.
Единственный сбой, который может возникнуть в этом стационарном состоянии, состоит в том, что население захочет увеличить свое богатство за счет сбережений. Но мы не можем позволить этим сбережениям стать инвестициями, поскольку, если сбережения пойдут на строительство новых заводов, новых зданий и т.п., это переведет экономику из стационарного состояния в состояние роста.
Есть простое решение этой проблемы: правительство удовлетворяет стремление населения к накоплениям, создавая дефицит и продавая населению облигации, а вырученные средства не использует для строительства новых дорог или чего-либо еще нового, но тратит их на красивые фейерверки, замечательные концерты, на ежегодные драматические фестивали, как у древних афинян.
Но, как мне кажется, вот о чем не думает большинство людей: в экономике, где отсутствует рост, как я уже сказал, не возникает ни новых отраслей, ни новых продуктов.
Согласно данным Росстата за 2025 год, российская экономика демонстрирует устойчивое разделение на два взаимосвязанных, но функционально отдалённых сегмента. Первый охватывает государственные структуры и обслуживающие их элиты, второй – широкие массы населения. Этот раскол фиксирует повторяющийся набор высокостатусных рабочих мест, в которых заняты представители узкого круга, а их дети часто продолжают семейные традиции, что существенно ограничивает социальную мобильность.
Эксперты отмечают, что дальнейшее развитие будет определяться не рыночными механизмами, а объёмом и эффективностью перераспределения ресурсов со стороны государства. Важнейшим элементом новой экономической модели являются «материк стагнации», «архипелаг роста» и «острова стабильности» – зоны, где ресурсы направляются для поддержания хрупкого, но пока стабильного баланса между двумя мирами. Этот баланс рассматривается как главное достижение и одновременно вызов российской экономики на 2026 год.
Вопрос о судьбе накопительной пенсионной системы также выходит на передний план: экономист Евгений Гонтмахер объясняет, какие альтернативные механизмы могут обеспечить доход после 65 лет в условиях трансформации экономической модели.
